Сколько проживёт ваш ребёнок, решают не гены, а первые годы с мамой

Мой единственный час в сутки — после отбоя, когда все спят и телефон в руках не ради мультиков и графика прикорма. Вчера в этот святой час мне попалась мысль философа, дожившего почти до ста лет: сколько проживёт мой ребёнок, оказывается, наполовину решено уже сейчас. И решаю это, выходит, я сама — причём давно и без спроса.

Философа звали Бертран Рассел, и здоровым образом жизни он никогда не грешил: ел что хотел, ложился спать когда придётся, ни диет, ни зарядки по расписанию. При этом дотянул до девяноста семи. Мы с подругами городим целые ритуалы ради нормального сна, а тут человек просто плевал на все правила. Обошёл нас на два круга.

Рассел вспоминал историю своей бабушки. У неё подолгу гостили чужие внуки, а когда родители наконец их забрали, взрослый мужчина рядом чуть не рыдал, будто хоронил родню. Бабушка философа только пожала плечами: по всей родне у неё этих внуков набиралось за семьдесят, и оплакивай она расставание с каждым — никакой старости не хватило бы на слёзы. Сам Рассел на старости признавался: он на стороне бабушки, а не убитого горем соседа. Но это, как выяснилось, только присказка.

Вот тут я, если честно, читала с содроганием. Сама названиваю двадцатитрёхлетней племяннице узнать, поела ли она, хотя готовит она давно лучше меня. Девочки, у вас так же — рука сама тянется к телефону, хотя ребёнку уже далеко не пять?

А загвоздка, по Расселу, вот в чём: пока дети маленькие, опекать их — дело житейское. Но когда сын или дочь выросли и обзавелись своей головой, попытки досмотреть, доуправлять и доуберечь чаще калечат, чем помогают. Ошибки — не досадная случайность взросления, а его топливо, и отбирая у человека право упасть, отбираешь и его будущий рост.

Я решила когда-то просто: если всё моё время принадлежит детям, значит, я хорошая мать. Отсюда и обзвоны, и переживания, и твёрдая уверенность, что без меня всё рухнет. На деле рушится только моё расписание сна.

А вот это уже прямо про нас с вами, мам: Рассел был убеждён, что дольше и легче стареют не те, кому повезло с генами, а те, кто в первые годы жизни получил ощущение, что миру можно доверять. Малыш в этом возрасте не анализирует — он считывает интонацию, тревогу или спокойствие матери, и эта настройка остаётся фоном на всю жизнь, даже когда человек вырастает и объективно всего добился. Узнаёте свою тревогу за подростка, которому давно не пять?

Третье, о чём говорил Рассел, — страх смерти. Он сильнее всего накрывает не тех, кто прожил длинную жизнь, а тех, кто чувствует себя не успевшим. Свою жизнь философ сравнивал с рекой: сперва она мечется между камней, а ближе к устью течёт спокойно и просто вливается в океан, не воюя с ним. Получится посмотреть на старость так — тревога отступает сама.

К двум часам ночи я так и не решила, спасает меня всё это от тревоги за детей или просто объясняет, откуда я её ращу с пелёнок. Мой единственный час тишины закончился тем, что я лишний раз поволновалась — уже о собственной старости. Хоть в чём-то стабильность.

Так что, девочки, вопрос без подвоха: вы тоже до сих пор разруливаете жизнь уже выросших детей, или у кого-то получилось вовремя отпустить руль? Расскажите как есть — мне для собственного спокойствия важно знать, что не одна я тут ночами считаю не овец, а свои родительские грехи.